Лев (Леви-Ицхак) Немотин — видный ученый-ядерщик, имеющий научную степень PhD и проживающий ныне в Лонг-Айленде, — впервые делится сокровенными воспоминаниями об отцовском доме в Алма-Ате. Трогательное путешествие по страницам семейного дневника, помимо прочего запечатлевшего борьбу раввина Леви-Ицхака за выживание в последние месяцы его жизни, сопровождается историями о курином бульоне для ребецн Ханы в самые тяжелые для нее времена и о тайной микве, построенной в «партнерстве» с праведником, и завершается рассказом о священном долге, который Ребе, глава нашего поколения, отказался считать уплаченным.
Неожиданная встреча у могилы ребецн
(Данный фрагмент выделен особым фоном, отделяющим его от основного текста статьи)
Уникальные подробности, изложенные в этой статье, стали известны благодаря одной встрече, о которой расскажет Лея Левин, директор школы «Атерет Хая-Мушка», расположенной в Краун-Хайтсе, бруклинском районе Нью-Йорка.
— Это произошло в самый разгар лета — 20 менахем-ава, — начинает свой рассказ Лея Левин. — Вместе с девочками из школьного лагеря мы пришли к святому оэлю Ребе, главы нашего поколения. Завершив молитву и чтение глав «Теилим» у могилы ребецн Ханы, благословенна ее память, я заметила пожилую супружескую пару, стоявшую неподалеку. Они с большим интересом наблюдали за девочками, и было видно, как сильно они растроганы самим моментом и детским чтением святых строк. В какой-то момент женщина обратилась ко мне, представившись Риной. Она поинтересовалась, что это за группа, и с волнением поделилась со мной поразительной историей их жизни.
«Мы приехали в Америку в 1978 году, — сказала она, указывая на стоявшего рядом мужа. — Мой муж родился в Алма-Ате, и зовут его Леви-Ицхак. Когда он появился на свет, ребецн Хана попросила его мать назвать младенца в честь ее покойного супруга, раввина Леви-Ицхака… Так его и назвали».
— Я была потрясена, — продолжает Лея Левин. — Эта удивительная встреча произошла как раз в те дни, когда полным ходом шел ежегодный сбор средств в пользу еврейской общины Казахстана. Услышав от меня об этой кампании, ее муж, Леви-Ицхак, сын Цилы (Цевии), сразу же пожертвовал сто двадцать долларов на развитие еврейской жизни в далеком Казахстане. К обычному тексту посвящения он попросил добавить слова, от которых мое сердце замерло: «В благословенную память о моем первом учителе еврейского алфавита и о том, кто был самым близким другом моего отца в Алма-Ате. От Леви-Ицхака, сына Хаима-Йосефа-Давида Немотина».
В этом сообщении он имел ввиду Гилеля Либерова, одного из старейших хасидов Хабада, который учился в йешиве «Томхей тмимим», а потом руководил йешивой в Орше. После прибытия в Алма-Ату он стал здесь резником и раввином общины. Известный своей непоколебимой верностью делу распространения еврейства при советской власти, он в течение многих лет жил под постоянной угрозой ареста, но оставался в Алма-Ате согласно указанию Ребе до самой своей кончины.
Узнав об этом, я поняла: этот человек — живой исторический архив, и в журнале к следующей годовщине он обязательно станет главным героем нашей центральной статьи.
Прошло совсем немного времени, и мы провели это уникальное интервью. В самом конце он вновь удивил меня, передав файл с дневником воспоминаний своего отца, благочестивого хасида Йосефа Немотина — человека, который был правой рукой раввина Леви-Ицхака и ребецн Ханы в их самые суровые и мрачные времена. С трепетом открыв дневник, я обнаружила потрясающую рукопись, в которой от первого лица описывалось участие ее автора в том, что происходило в последний период жизни отца нашего Ребе в Алма-Ате.
И вот перед вами история двух поколений, частично рассказанная лично, а частично почерпнутая из дневниковых воспоминаний.
История оживает
Для хасидов Хабада по всему миру, и в особенности для тех, чьи души неразрывно связаны с казахстанской еврейской общиной и деятельностью посланников здесь, название Алма-Ата — не просто географическая точка на карте. Это место, пропитанное слезами, духом Торы и беспримерным самопожертвованием раввина Леви-Ицхака Шнеерсона, святое тело которого покоится здесь же.
На протяжении десятилетий мы привыкли читать о тех днях со страниц широко известных мемуаров. Но сейчас, в эксклюзивном и глубоко волнующем интервью, мы представляем свидетельство очевидца, соприкоснувшегося с той реальностью лицом к лицу.
Это история Льва (Леви-Ицхака) Немотина, всемирно известного ученого-ядерщика, чье детство прошло под негласным надзором КГБ в Алма-Ате и который с гордостью носит имя великого праведника, данное ему по просьбе самой ребецн Ханы.
Династия самоотверженности
Корни семьи Немотиных уходят в древнюю хасидскую историю, связанную с первыми главами Хабада. Отец Льва, хасид Хаим-Йосеф-Давид Немотин, родился в семье хасида Шмуэля Немотина, который служил доверенным лицом наших праведных учителей и глав поколения в Петербурге и был назван в честь своего деда, преданного хасида ребе Цемаха Цедека.
В годы Второй мировой войны, когда нацисты сковали кольцом блокады Ленинград, семья Немотиных спаслась, уехав в одном из эвакуационных эшелонов. Проделав изнурительный путь, они обрели убежище в Алма-Ате — глубоко в казахстанском тылу, вдали от полыхающего фронта. В своем дневнике реб Йосеф описывает неизгладимое впечатление, которое произвели на него окружавшие город горы Тянь-Шаня с их ослепительно белыми заснеженными вершинами. Поскольку реб Йосеф страдал тяжелым пороком сердца, медицинская комиссия освободила его от строевой службы, и это спасло ему жизнь.
Поначалу семья обосновалась на окраине Алма-Аты — в небольшом поселке Тастак. Они сняли крошечный угол на кухне в саманном доме с соломенной крышей и земляным полом. Бытовые условия были чудовищными: в дождь крыша безжалостно протекала, а однажды прямо под их кровать заползла ядовитая змея… Нужда была невыносимой, буханка хлеба стоила на рынке астрономических денег.
Для того чтобы защитить свою семью и помочь другим евреям, которые сталкивались с различными угрозами, реб Йосеф научился вести тонкую игру с советской системой. Он завязывал знакомства с милицейскими чинами и партийными работниками. Хотя это требовало огромных материальных и душевных сил, он принимал их у себя дома за щедрыми столами с водкой. Кроме того, он сумел завоевать искреннее доверие соседей.
Выкуп отца Ребе из ссылки
Великий перелом в жизни супругов Немотиных в Алма-Ате наступил в день приезда родителей Ребе — гаона и каббалиста раввина Леви-Ицхака (которого Йосеф в своем дневнике с благоговением именует екатеринославским раввином) и ребецн Ханы. Так описан этот момент спасения в дневнике Йосефа.
— Йосеф, стой! — запыхавшись, подбежал ко мне почтенный любавичский хасид Яаков-Йосеф Раскин. Едва переведя дыхание, он выпалил: — Йосеф, если бы можно было привезти сюда твоего отца, но для этого потребовалось бы три тысячи рублей, ты бы дал?
— Конечно! — ответил я.
— Так вот, — говорит мне Раскин, — есть возможность привезти сюда, в Алма-Ату, екатеринославского раввина, Леви-Ицхака Шнеерсона, с супругой. Их сослали вглубь Казахстана, в Чиили, и они живут там в ужасающих условиях, вдали от еврейской общины. Но для этого ты должен дать мне прямо сейчас три тысячи рублей.
Не говоря ни слова и несмотря на то, что в руках у меня было два ведра воды, а время близилось к зажиганию субботних свечей, я сказал ему идти за мной. Через несколько минут я дал необходимую сумму. После этого Мендл и Бат-Шева Альтгойз отправились в поселок — туда, где в мучениях томились родители Ребе, и привезли их в наш город, в Алма-Ату.
Отношения, завязавшиеся с этого мгновения, были исполнены святости и душевного трепета. Реб Йосеф с гордостью вспоминает, как впервые увидел отца Ребе «во всем его духовном величии, в субботу утром, в синагоге, располагавшейся в полуподвале». Немногочисленные хасиды Хабада в Алма-Ате позаботились о том, чтобы снять для раввина квартиру.
Вскоре Йосеф стал доверенным лицом раввина. Начиная с первых недель каждый четверг вечером к нему приходил хасид по имени Цале, и Йосеф передавал ему неизменные пятьсот рублей на содержание раввина и ребецн. Однажды, узнав, что Йосеф отправляется в Ташкент, раввин призвал его к себе и вручил запечатанное, секретное письмо для передачи — поручение, которое Йосеф исполнил с благоговением и душевным волнением.
Приближение рокового дня
Позже Йосеф рассказывал сыну, что в какой-то момент раввин Леви-Ицхак почувствовал приближение своих последних дней. Больше всего его терзала мысль о том дне, когда его супруга, ребецн, останется одна в этой суровой ссылке, без сыновей рядом, — и никто не знает, что с ней станется.
Реб Йосеф запечатлел в дневнике один из самых печальных моментов:
— Мать Ребе, ребецн Хана, ходит и горько плачет. «Почему вы плачете, Хана?» — спрашиваю я. Она замедляет шаг и, указывая правой рукой на дверь, отвечает: «Я зашла к нему, а он лежит и плачет. Спрашиваю: “Почему ты плачешь?” А он отвечает: “На кого я тебя покидаю?”» Я не стал расспрашивать дальше, а твердо сказал: «Хана, вы еще будете жить вместе со своими детьми». Мать остановилась, пронзила меня пристальным взглядом и снова принялась ходить взад-вперед в слезах. Сначала я смутился, подумав, что сказал какую-то неуместную глупость. Ведь в то время никто не мог и помечтать о том, что спустя пятнадцать лет мать Ребе будет жить со своим сыном, Ребе, в Америке.
День ухода
Этот страшный день наступил в месяце менахем-аве (в августе) 1944 года. В последнюю ночь реб Йосеф услышал из уст праведника пронзительные слова: «Это продлится недолго, и нужно будет перебираться в иной мир, более высокий». На следующий день он возвратил свою святую душу Творцу в чистоте и святости, а ребецн Хана погрузилась в глубокий траур. Когда процессия тронулась, она разразилась громким плачем и закричала: «Великий человек, на кого ты меня покинул?!»
Йосеф Немотин описывает в своем дневнике душераздирающую сцену: «Раввина Леви-Ицхака больше нет в этом мире. В маленькой комнатке, на той же улице, что и мы, живет ребецн. Пятница, близится время зажигания свечей. Я прохожу мимо ее окна… Громко спрашиваю: “Ребецн Хана, вы приготовили что-нибудь на субботу?” Изнутри доносится слабый ответ: “Зачем ты спрашиваешь, разве тыне видишь, в каком я состоянии?” Не говоря ни слова, я поспешил домой. Говорю жене Циле: “У Ханы Меировны (как принято в России, по имени и отчеству) ничего нет на субботу. Возьми банку, налей бульона, положи курицу, я отнесу”. Ребецн стояла у окна. Она протянула руки и приняла еду».
С того дня, как вспоминает Леви-Ицхак Немотин, его отец завел особое выражение — он говорил жене: «Отныне у нашей курицы будет только одна нога», имея в виду, что половина обеда неизменно отправлялась для поддержания сил матери Ребе.
Омовение в бурной горной реке
Перед уходом раввина Леви-Ицхака Йосеф и Цила удостоились прощальной беседы.
Раввин велел позвать их в субботу в полдень. Реб Йосеф описывает, как кровать вынесли вглубь двора, и раввин Леви-Ицхак лежал на ней, слабый и измученный страданиями. Его первыми словами были: «Не думайте, что я всегда был таким немощным». Затем он тепло благословил Цилу и погрузился в размышления.
После смерти раввина возникла еще одна трудность. Хасид Моше-Хаим Дубровский пришел к Йосефу и рассказал о просьбе раввина, высказанной им перед смертью: чтобы к его телу не прикасались те, кто не окунулся в микву. Но в Алма-Ате в те годы не было миквы.
Что же они сделали? Реб Йосеф вспоминает в дневнике: «“Пойдем на карьер и окунемся там”, — говорит мне Моше-Хаим. Мы поспешили к реке, протекающей по дну карьера. Вода неслась мощным потоком с высоких гор, разделяющих Китай и Советский Союз. Она была ледяной и легко ворочала камни. Пока я стоял в нерешительности, Моше-Хаим прыгнул в самом опасном месте… Рискуя жизнью, я прыгнул вслед за ним. Таким образом мы окунулись и в полном молчании отправились на похороны».
Ребецн покидает Алма-Ату
Прошло три года. Реб Йосеф рассказывает в дневнике, как он на свой страх и риск принял решение отправить ребецн Хану в Москву — это был первый шаг к ее выезду из СССР.
Когда он сообщил об этом ребецн Хане, она восприняла весть с абсолютным спокойствием, словно речь шла о прогулке в парке, хотя этот путь таил в себе смертельную опасность. Супруга Йосефа была потрясена этим рискованным планом, посчитав, что он сошел с ума — отправлять пожилую, больную и одинокую женщину в столь долгое путешествие.
Чтобы разрешить эту проблему, Йосеф уговорил семью Солодовниковых —пожилую пару, также собирающуюся в Москву, — поехать с нею вместе. Он даже устроил их в один вагон с ребецн, чтобы они составили ей компанию и присматривали за ее самочувствием.
В дневнике реб Йосеф описывает ребецн как истинную, благородную героиню. В ночь перед отъездом Йосеф аккуратно уложил все ее вещи. На всем протяжении сборов она хранила молчание, не жаловалась и не задавала вопросов вроде «кто меня встретит?».
В день отъезда он позаботился о погрузке ее багажа и, убедившись, что она устроилась, бросился на близлежащий рынок, купил корзину клубники и поставил на столик в купе — буквально в последние мгновения перед отправлением.
Реб Йосеф завершает эту главу с чувством глубокой гордости. Десятилетия спустя, оказавшись в Соединенных Штатах, он осознал, что благодаря этим усилиям ребецн Хана удостоилась прожить еще почти двадцать лет в Америке рядом со своим сыном, Ребе.
Хранитель святой могилы
После отъезда ребецн Ханы Йосеф остался в Алма-Ате. Теперь он считал своим долгом оберегать святую могилу раввина Леви-Ицхака.
И действительно, на протяжении десятилетий, вплоть до своего выезда из СССР в 1979 году, он нес единоличную ответственность за содержание могилы, ее чистоту и сохранность на местном алма-атинском кладбище.
Реб Йосеф пишет в дневнике: «В Алма-Ату стали прилетать американские туристы, любавичские хасиды. Они фотографировали святое место упокоения отца Ребе и передавали снимки его сыну, нашему Ребе (речь идет о хасиде ребе Берле Леви).
В один прекрасный вечер мне звонит по телефону Лозик (Элазар) Горелик из Ташкента и говорит, что он получил от Ребе указание заменить надгробную плиту. При этом необходимо оставить тот же текст, за исключением последнего слова — “тануах” (покойся)».
— Отец не ждал, пока его попросят, он просто делал, видя в этом свой священный долг, — подчеркивает Лев Немотин. — Вместе с преданными евреями, приехавшими из Ташкента и Самарканда, они организовали замену старого надгробия на новое, более достойное. В те годы это была сложнейшая и опаснейшая логистическая задача — найти еврейского мастера, соблюдающего субботу, который высечет буквы на иврите в самом сердце Советского Союза, и установить плиту на кладбище.
«Спустя два месяца от Ребе пришло указание замуровать обломки старой плиты внутрь могилы — как мы, собственно, и поступили с самого начала», — пишет реб Йосеф в своем дневнике.
Его сын, Лев, добавляет:
— Когда мои отец и мать получили, наконец, разрешение покинуть Союз, они передали ключи от могилы и заботу о ней семье Ароновых (семье супруги моего брата Йеошуа). И те преданно ухаживали за святым местом и регулярно высылали фотографии и отчеты вплоть до падения коммунистического блока и приезда официальных посланников Хабада, которые заботятся об этом месте сегодня.
Религиозная жизнь в алма-атинском подполье
Евреи и хасиды, остававшиеся в Алма-Ате, несмотря на преследования коммунистического режима, всеми силами старались сохранить религиозный образ жизни. Реб Йосеф описывает синагогу, действовавшую в полуподвале, где молились и учили Тору. По субботам в доме Немотиных устраивались хасидские застолья, в которых участвовали старейшие хасиды. Они пели волнующие напевы, такие как «Если скорби не видно конца, не забывай, что ты еврей», находя утешение в теплом братском кругу.
Йосеф никогда не отказывался помогать нуждающимся евреям. Так, однажды он организовал тайную свадьбу с миньяном для бедной еврейской девушки-сироты, сделав все, чтобы она смогла выйти замуж «по закону Моше и Израиля».
Алма-атинская община и сам город на какой-то период стали настоящим городом-убежищем для беженцев, искавших тихую гавань. Реб Йосеф описывает, как его дом превратился в центр спасения для евреев, преследуемых законом за соблюдение Торы и заповедей. Как уже упоминалось, у него получалось налаживать «нужные» связи. Благодаря этим связям ему удавалось вызволять еврейские семьи из-под ареста.
В одном из случаев он спас целую семью — родителей и двух дочерей, задержанных по обвинению в незаконном окрашивании и продаже чулочных изделий. В другой раз он заступился за пожилого еврейского учителя, страдавшего от тяжелого кожного заболевания: Йосеф убедил главврача местной больницы, еврея по национальности, принять бедняка на лечение, и этим спас ему жизнь.
Тайная миква и верный «партнер»
Но вершиной его самоотверженной деятельности, без сомнения, стала миква.
Отсутствие миквы в Алма-Ате жгло душу Йосефа, и он твердо решил построить тайный резервуар для ритуального очищения прямо в своем доме по адресу: улица Ушакова, дом 69. Отправившись в Ташкент, он проконсультировался с мудрецом Торы, искушенным в тонкостях строительства микв. Тот огорошил его известием: возведение кашерной миквы (со сбором дождевой воды и двойным резервуаром) обойдется в астрономическую сумму — 5000 рублей, а не 500, как полагал Йосеф. Реб Йосеф едва не впал в отчаяние.
Вернувшись в Алма-Ату, он поспешил к могиле раввина Леви-Ицхака, чтобы излить душу в молитве об успехе дела. При себе у него было пятьдесят рублей, полученных от его друга, хасида Яакова Лепкивкера, который удостоился выехать из СССР благодаря молитве у могилы. Йосеф поднял эти пятьдесят рублей и со слезами провозгласил над могилой: «Татинька, ребеню! Я пришел заключить с вами сделку. Если вы подставите свое плечо — все получится. Отныне вы мой полноправный партнер в строительстве, а это — первые пятьдесят рублей нашего товарищества!»
Чудо не заставило себя ждать. Хасид из Ташкента, Берл Лифшиц, услышавший некогда от своего друга Мендла Кляйна напутствие: «Если хочешь продлить свои дни, помогай строить миквы», приехал в Алма-Ату. Он спустился в подвал дома Йосефа, который по площади равнялся трехкомнатной квартире, и указал, где именно нужно копать. Дочь Берла устроила так, что грузовик доставил к дому Немотиных три тонны цемента. Счет, который за него выставили Йосефу, составил пятьдесят рублей — ровно (!) сумму «партнерского взноса», которая была провозглашена у могилы праведника.
Элазар Горелик привез из Ташкента галахические предписания, и в добрый час миква была завершена, получив одобрение от раввина Залмана Бубера из Ташкента.
Реб Йосеф вставал на рассвете, сам топил котел и согревал воду для хасидов, чтобы они могли окунуться в скрытой от посторонних глаз микве перед тем, как отправиться молиться у святой могилы.
Чудесный исход
Выезд семьи Немотиных из Советского Союза стал еще одним удивительным эпизодом. На протяжении многих лет, начиная с 1972-го, они были «отказниками». Сын, Лев Немотин, бывший в ту пору талантливым молодым инженером-механиком, защитившим кандидатскую диссертацию в Ленинграде, пошел на радикальный шаг.
— За год до подачи документов, — рассказывает он, — я уволился со всех должностей, отказался от допуска к секретности и профессионально превратился в «ничто». Я понимал, что пока я занимаю эти посты, меня никогда не выпустят из-за секретности. Я устроился в глухое, незначительное место и уже оттуда подал заявление.
Поскольку прямыми военными тайнами он больше не владел, власти сочли, что удерживать его нет смысла, и в 1978 году семья получила разрешение на выезд. Они прибыли в Вену, где сообщили представителям «Сохнута», что хотят уехать в США. Их направили в Рим, и зимой 1978 года он наконец приземлился в Нью-Йорке. Родители приехали годом позже, в 1979 году.
Тяжкое бремя святого имени
Связь между ребецн Ханой и семьей Немотиных была глубокой и по-настоящему родственной.
Когда в 1946 году у Немотиных родился сын, ребецн Хана обратилась к его матери с личной просьбой: наречь младенца именем ее покойного супруга — Леви-Ицхак. Ребецн очень переживала, как рассказывает Лев (Леви-Ицхак), что имя ее мужа некому будет носить. С момента его кончины в 1944 году в Алма-Ате ни одного новорожденного еврейского ребенка не назвали в его честь.
Так это отражено в дневнике: «Прошло время, у нас родился сын, и на обряд брит-милы мы пригласили ребецн Хану. Когда она вошла в дом, свет озарил все углы… Слезы заблестели в глазах ребецн, когда ребенка нарекли именем Леви-Ицхак».
— Так я получил это великое имя, — с глубоким смирением говорит Лев. — Только приехав в Америку, я осознал всю духовную мощь имени, которое ношу. Когда я работал в Брукхейвенской национальной лаборатории и ходил в кипе, я чувствовал, что это имя обязывает меня быть лучшим во всем и не совершать ошибок — не только в еврействе, но и в науке. Я панически боялся, что если потерплю неудачу, то могу бросить тень на честь Торы Ребе и его отца… Носить это имя — сверхзадача, которую невозможно измерить словами…
«Йосеф — это истинная хасидская кость»
Связь семьи Немотиных с Ребе продолжилась и после того, как они поселились в Бруклине, в районе Краун-Хайтс, куда они приехали в 1979 году.
На хасидском застолье, состоявшемся 20 менахем-ава 1984 года, в день сорокалетия со дня кончины раввина Леви-Ицхака, Ребе объявил, что раздает «машке» (спиртное) из бутылки, присланной ему с подпольного хасидского собрания из-за «железного занавеса». Ребе призвал тех, кто лично помогал его отцу, подняться к нему и провозгласить «лехаим». «Те, кто удостоился служить моему отцу и учителю, пусть отставит в сторону скромность и смирение и подойдет, чтобы получить “машке”», — сказал Ребе. Йосеф подошел к Ребе и получил бокал «лехаим» из его святых рук.
Реб Йосеф как-то вспоминал, как в одну из пятниц, в полдень, ему домой позвонил Биньямин Кляйн, секретарь Ребе. «С вами хочет поговорить главный секретарь, раввин Ходаков», — сказал он. Раввин Ходаков взял трубку и произнес: «Ребе сообщили, что в Алма-Ате разбили плиту, на которой написано, кто покоится под ней».
«Раввин Ходаков спросил меня, что я думаю делать по этому поводу? — пишет Йосеф. — Я ответил, что свяжусь с родителями моей невестки, которые живут в Алма-Ате и присматривают за надгробием… После проверки они сообщили, что надгробие в полном порядке, все золотые буквы целы и невредимы. Я тут же перезвонил раввину Кляйну, который поблагодарил меня и обещал немедленно связаться с раввином Ходаковым. “Надо полагать, раввин Ходаков сразу же доложит Ребе, чтобы успокоить его”, — сказал он мне».
Реб Йосеф до конца дней гордился благословением, полученным из уст самого раввина Леви-Ицхака в Алма-Ате. Он пожелал ему долголетия и во всеуслышание сказал о нем хасидам на идише: «Абн а хасидише бейндл из Йосеф» (Йосеф — это истинная хасидская кость).
— Это определение, — вспоминает его сын Лев, — было для папы дороже любого титула. И это было правдой — он был костью от кости хасидизма.
Ребе, глава нашего поколения, выражая безграничную благодарность, благословляя и помогая семье Немотиных за их заботу о его отце и матери, считал, что его долг перед ними не может быть уплачен, сохраняя таким образом этот канал духовного влияния открытым навечно. Он оказал Йосефу Немотину последнюю почесть 14 элула 1991 года, когда тот возвратил душу Творцу. Ребе лично вышел и провожал гроб этой «хасидской кости» по улицам Краун-Хайтса гораздо дальше, чем было принято, — провожал человека, отдававшего половину своей курицы его матери, ребецн, и построившего тайную микву в суровом краю изгнания.
Сегодня его сын, ученый-ядерщик Леви-Ицхак Немотин, сидя в Лонг-Айленде и переводя девятьсот рукописных страниц дневника своего отца, замыкает волнующий круг истории. А семена, посеянные рабби Леви-Ицхаком и преданными хасидами в Алма-Ате, взошли и дают богатый урожай духовности. Сегодня они дышат и освещают современный Казахстан благодаря великой империи посланничества, воздвигнутой на фундаменте бесконечной самоотверженности раввина Леви-Ицхака.
